Обсудить

Кто заказывает музыку в Израиле?

Зрубавель Эйнав фон Клавиршпилер

Вы мне писали. Да, Вы, с присущим Вам альтруизмом, решили нам помочь и направить наши мысли в правильное русло. Опираясь на свой богатый жизненный опыт, Вы спрашиваете: «А кто же заказывает музыку в Израиле?»

Мой же опыт говорит, что ставить вопрос таким образом – это опять, в очередной раз ошибаться. Вопрос не в заказчиках, и даже не в спросе в классическом понятии этого слова. Впрчем, для ясности, подойдём всё-же к вопросу о востребованности концертной музыки с позиции спроса.

Возьмём знакомое и дорогое (и поэтому естественное) – чудесные шестидесятые годы, дорогого Никиту Сергеевича Хрущёва и студентов Московских и Питер-Ленинградских технических вузов, вдохновлённых идеями Курчатова, академика Ландау и смелым и непосредственным гуманизмом к тому времени недавно переведённого Хемингуэя, бегавшим на концерты к Мравинскому, Мелик-Пашаеву, Литвиненко-Вольгемут, Святославу Теофиловичу Рихтеру, Давиду естественно Фёдоровичу Ойстраху и его сопернику Когану и к странныым образом докатившимся до Ленинграда Генрику Шерингу и совсем постаревшему, но по прежнему какофонически непонятному Стравинскому.
Движущей силой этих студентов было их ощущение причастности к «строительству завтрашнего дня», вера в свою дееспособность и в грядущую востребованность, и  ощущение, что они принадлежат к той формообразующей завтрашний день элите, которой изначально и предназначаются симфонии Бетховена, Фортепианные концерты Сергея Васильевича Рахманинова и сказочные (что «не хорошо»), но технологически блистательные, новаторские и виртуозно-усовершенствованные балеты Прокофьева. Прислушиваясь к музыке, иногда понимая её, а иногда не очень, они наверняка знали, что в звучащих партитурах скрываются советы «как жить и как строить мир» по калибру совместимые с советами Канта, Лейбница, Шекспира, героических Эйнштейна, Энрике Ферми и Лео Сцилларда. Такое же доверие наблюдалось в США у студентов, служивших помощниками Роберту Опенгеймеру, Эдварду Теллеру и первым директорам NASA. Это было время, когда высокая и благородная Элеонор Рузвельт еще служила в ООН, и произносила поразительные, полные человеколюбия речи, Айзик Стёрн (по-советски – «выдающийся амер. скрип. Исаак Стерн») постоянно звонил ей по телефону, а молодой, красивый и мужественный Джон Ф. Кеннеди начинал свою президентскую миссию, вселяя оптимизм и веру в свою правоту в души миллионов американцев.

В Израиле этот период приходится на 1959-1966 годы. Кстати, это были годы жесточайшего экономического кризиса, когда ~ 250.000 израильтян покинуло страну и переехало жить поближе к сотрудникам Оппенгеймера и Лео Сцилларда. Сейчас их дети разделились на две группы: ходящих в Америке на концерты леваков, ругающих Израиль и иногда даже тихо ищущих возможность перейти в христианскую веру, и приезжающих жить на поселениях грубых религиозных крикунов-«патриотов», непереносящих музыку и видящих в ней происки гойского дьявола (даже если музыку написали евреи; кстати, эти ребята предусмотрительно сохраняют свои американские паспорта).

Иными словами: я говорю не о заказе, а о комплексе самоощущения, ощущения собственной задачи и собственного места в жизни и в обществе, в котором находились молодые Шестидесятых годов, - среди слушающих музыку, и о значении, которое придавалось этими слушателями самому процессу слушанья (при этом менее важно, что они там выслушивали).

Результатом этого процесса было всё укрепляющееся ощущение самозначимости, признанности властями и востребованностью этих молодых технических – и в меньшей степени гуманитарных – специалистов. А результатом этого результата – то есть последствием всего этого – служила некая гармонизация в обществе, распределявшая творческую и созидательную силы так, что занятые в сфере творчества и созидания имели первейший общественный вес и престиж, больше которого находилось лишь собственно у представителей власти. При этом не важно, происходило ли это в СССР, в USA, или в нашем еврейском, ещё первозданно мапаевско-«социалистическом» государстве. (Я не хочу расширять обзор рассказом о периодах большей давности).

Всё вышеописанное не имеет ник-какого отношения к нашему времени – практически ни по одному из вышепрокомментированных параметров. Кроме одного: высокое искусство продолжает быть «высоким собеседником» и «высоким советником» людей. Но сегодня люди, которым язык «советов» внятен, более не являются центральными и престижными группами в своих сообществах, а люди, таковыми являющиеся, языка и понятий этого искусства (впрочем, как и других искусств) уже не воспринимают и, не понимая, живут и управляют нами так, что становится не по себе от эрратической неустойчивости. Мы уже не задаём себе вопрос, «как мы будем жить завтра?», а спрашиваем «будем ли мы завтра жить?» и вообще «а что такое завтра?». То есть, налицо отсутстствие среди нами руководящих нужды в когерентности ценностных полей для нашего (со?)-существования. Не стану перечислять имена министров, функционирующих в таком ключе. Боюсь, их не менее 24...

Пока всё.

Будьте здоровы.

P.S.
Может, когда-то искусство и было товаром, пробуждающим «заказ»; в важную же для нас историческую эпоху оно скорее было функцией сложных интеллектуально-культурных и творческих процессов в обществе, и воспринималось слушателями (покупателями билетов) как часть более широкого комплекса событий и явлений в жизни, в эпохе, в определённых обществах. Поэтому такое, например, явление, как концерты из произведений Антона фон Веберна, прослушанные забесплатно в 1912 36-ю слушателями, было более весомым по своим последствиям, чем весёлый аншлаг по поводу «Вин, Вин, нур ду алляйн...»

BACK